Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу: Опыт сравнительного изучения славянских преданий и верований в связи с мифическими сказаниями других родственных народов. Том 1. VI. Гроза, ветры и радуга.

1. Гроза и боги громовики.

В немецких сагах добывание металлов и ковка оружия присвояется хитрым карликам; молот Тора был произведением их искусства; относительно ж великанов существуют у немцев весьма немногие предания подобного рода: так один великан заставлял своего сына учиться у карликов ковальному ремеслу, а другой сам приходил к асам, называясь кузнецом.

Финский эпос знакомит нас с славным кузнецом Ильмариненом (от ilma — воздух), богом ветров и молний: тяжелым молотом он выковал небесный свод, причем вихри раздували ему огонь; из серебра и золота сделал луну и солнце и подобно Гефесту изготовлял разные драгоценности из металлов. Брат его Вейнемейнен выковал себе коня (= молнию), легкого, как соломинку, на котором можно ездить и по водам и по суше. Близкое сродство этого бога с громовержцем Укко, создателем железа и носителем медных стрел, доказано Я. Гриммом; в песнях они нередко принимаются один за другого.

Те же поэтические сказания встречаем и у народов индоевропейских:греки называли светлый, озаренный солнечными лучами свод неба медным (πολυχαλχος), следовательно, считали его выкованным из блестящего металла; литовцы верили, что луна и солнце слиты из серебра и золота. Скрытые, затемненные тучами, небесные светила являются после грозы как бы заново сделанные богом-громовником: при содействии бурных ветров, раздувающих пламя грозы, небесный ковач куёт щит-солнце, серп-месяц, золотые светильники дня и ночи, меч-молнию и лук-радугу.

Греко-этруско-римское представление звёзд блестящими головками гвоздей, вбитых в кристальный свод неба, доселе существует в Швабии; оно подтверждается и нашими русскими сказками, которые в числе диковинок, помогающих странствующей героине обрести своего супруга (=миф о Фрее, ищущей при начале весны бога-громовника), упоминают золотой молоток и бриллиантовые гвозди. Весною Гефест разводит кузнечные горны и своим молотом прибивает на небе ясные светила.

Согласно с уподоблением ночи — мраку грозовых туч, в блистающих звездах фантазия признавала то очи кузнецов-карликов, то искры, летящие из горнов громовника, то, наконец, гвозди, которыми он скрепляет небесный свод. По глубоко укорененному убеждению древних народов, боги научили человека ковать металлы, приготовлять оружие и другие металлические поделки и пользоваться ими в домашнем и общественном быту. Указанные предания не чужды и славянам, хотя и сохранились у них не в такой свежести (см. ниже о святых ковачах Борисе и Глебе, Кузьме и Демьяне).

Народный эпос, изображая грозу — кузнечной работою, заставляет сказочных героев сажать чертей в суму-облако и, кладя её на наковальню — бить железным молотом; ничего так не боятся черти, как этой сумы и этого молота: завидя их, они с ужасом убегают в преисподнюю и наглухо запирают адские ворота. Моравская легенда старинный подвиг Перуна возлагает на ангела, который является в кузницу и бьёт дьявола кузнечным молотом.

Ломаная линия сверкающей молнии уподоблялась извивающейся змее или веревке: оба представления родственны (уж, ужище, гуж).В египетском культе змея символически обозначалась веревкою; в американской саге рассказывается о создании змей из веревок. Отсюда возникли мифические сказания о молнии — во-первых, как о золотом ремне, на котором качается облако (в финском эпосе), и во-вторых, как о биче, сильными ударами которого бог-громовник казнит демонов туч; хлопанье этого бича производит оглушающие раскаты грома. В гимнах Ригведы Индра, нагоняя Вритру, бичует его огненною плетью о тысяче остроконечных и узловатых хвостах. Немецкие саги о дикой охотепредставляют Одина несущимся в буре на пламенной колеснице и огнедышащих конях; кони управляются бичом, от ударов которого сыплются искры; этим бичом, напоминающим μάστιξ гомерического Зевса, бог ослепляет очи любопытным. Прусская сага видит в грозе божество, преследующее чёрта синим бичом (mit der blauen peitsche verfolgt den teufel).

Синий одного корня с словом сиять — есть древнейший эпитет молнии, блеск которой отождествлялся с синими огоньками, перебегающими по красным угольям догорающего очага. В Слове о полку Игореве встречаем выражение: “трепещут синий млнии”; сербы говорят: “пуче као сини гром”. Синее пламя почиталось в древности по преимуществу священным, и Яков Гримм приводит указания, что некогда им клялись.

В церковно-служебных книгах слово синец употребляется в значении беса.На одном из старинных амулетов, которые носились на Руси для предохранения от нечистой силы, изображен святой, прогоняющий бичом дьявола (см. гл. XX). Немецкая сказка даёт дракону-чёрту бич, удары которого рассыпают золото, т. е. рождают искры золотистой молний; хлопая чудесной плетью, сатана потрясает пекельное царство, вызывает нечистых духов на трудные работы и творит бесчисленные рати. Воспоминание о Перуновой плети удержалось у нас в обрядовом причитании на Васильев день 1 января. Встречая новый год, дети поселян ходят по домам посыпать хлебными семенами и при этом причитывают:

Ходит Илья (= громовник, см. гл. IX)
На Василья,
Носит пугу
Житяную;
Де замахне —
Жито росте.
Роди, Боже!
Жито, пшеницю,
Всяку пашницю,
У поле ядро,
А в доме добро.

Или: Да була маты весела,
Да родыла сына Васыля
И носила его пид небеса,
Дала ему пужку-житянку:
Куды пужка махне —
Туды жито росте,
Куды покивае—
Туды полегае.

Потрясая бичом, бог-громовник вступает в брачный союз с землею,рассыпает по ней семя дождя и даёт урожаи. Этим древним представлением объясняется, почему в свадебных обрядах плетьполучила такое важное значение: дружка, обязанный охранять молодую чету от нечистой силы, враждебной плодородию, сопровождает свои заклятия хлопаньем бича; тот же смысл имеет и стрельба из ружей и пистолетов во время свадебного поезда.Осетины делают залпы из ружей, чтобы прогнать злого духа от родильницы.

В таких поэтических образах рисовались фантазии сверкающие молнии; теперь мы должны указать на те метафоры, какими обозначались гром и вихри, обыкновенно сопровождающие их явление. Усматривая в грозе присутствие гневного божества, древний человек в громе слышал его звучащий голос, его вещие глаголы, а в бурях и ветрах признавал его мощное дыхание; там, где мы наблюдаем естественные законы природы, он видел свободное дело живого существа. В псалмах Давида, полных поэтического одушевления, читаем: “и возгреме с небесе Господь, и Вышний даде глас свой… и явишася источницы воднии и открышася основания вселенные от запрещения твоего, Господи, от дохновения духа гнева твоего” (XVII, 14, 16); “глас грома твоего в колеси (в колеснице), осветиша молния твоя вселенную” (LXXVI, 19). Космогонические предания арийских народов свидетельствуют за древнейшее отождествление грома с словом и ветра с дыханием.

Оттого у нас в земле ветры пошли —
От святого духа Саваофова,
От здыхания от господнего;
Оттого у нас в земле громы пошли —
От глагол пошли от господниих, —

сказано в стихе о голубиной книге. Слова дуть и дышать одного корня; духупотребляется в значении ветра:

Отчего у нас духи божие?
Духи божие от устов его,
Самого царя, Христа небесного.

“Ветер — дух божий”, утверждает галицкая поговорка, согласно с древнеиндийским представлением ветров дыханием Варуны (=облачного неба).

Сливая в одно представление метафору грома, как торжественно звучащего слова господня, с метафорой молнии, издревле уподобляемой огненному языку (см. гл. XIV), старинная апокрифическая статья (“Свиток божественных книг”) говорит: “Бог сидит на востоце в вель(ей) лепоте превыспренней славы своей, и седьм небес словом своим сотворил Господь…гром — глас господень, в колеснице огненной утвержден, а молния — слово господне, из уст божиих исходит».

Так как молния в то же время представлялась пламенным мечом, то отсюда объясняется известное ft церковной живописи символическое изображение Христа: “глас его яко глас вод мног, и из уст его меч обоюдуостр изострен исходяй” (Апок., I, 15—16). В гимнах Вед Слово (язык) возведено на степень божества. Богиня Слова и Речи — Вак, Вач — Vak, Vac (vāc-, vāk) – «Речь», «Слово»; к нему обращались с молитвами и ему приписывали мощное содействие богу громов (Рудре): в битвах с демонами оно натягивало его воинственный лук. Эстонцы выражаются о громе: vanna issa htiab, miirristab — дед кличет, ворчит; на ту же мысль указывают и эпитеты, даваемые богу Укко в песнях Калевалы: puhki pilvien puhuja, haiki ilman haastelia — говорящий из облаков, вещающий чрез воздух.

Итак, гром есть слово божие, которым Перун пробуждает природу от зимней смерти = творит новый весенний мир, а ветр — дух,исходящий из его открытых уст. Старинные грамотники, сравнивая человека с космосом, находили между ними полное соответствие, читаем в одном рукописном сборнике: “в горней части его, яко на небеси светила солнце и луна, гром, ветр, сице и в человеке во главе очи, и глас, и дыхание, и мгновение ока — яко молния». Из этих мифических основ образовались предания, занесенные в старые рукописи, что дыхание (=душа) человека создано от ветра, а теплота или плоть ( = пламя страсти) от огня ( = плодотворящей молнии). Уподобление грома слову человеческому повело к тому любопытному осложнению мифов, по которому все баснословные звери и птицы, в каких только олицетворялись громовые тучи, получили характер вещих, т. е. одаренных способностью говорить и мыслить.

Раскаты грома возбуждали в уме человека множество других самых разнообразных сравнений. Все, что только издавало сильный, оглушающий звук, служило в данном случае богатым источником для метафоры и мифических представлений. Мы уже заметили, что стук оружия в битве, звонкий удар молота по наковальне и хлопанье бича принимались за метафорические обозначения грома; в следующих главах, при разборе зооморфных олицетворений грозовых туч, увидим, что гром уподоблялся грохоту быстроедущей колесницы, топоту и ржанию коней, мычанью коров, а теперь укажем на некоторые другие не менее важные в области народной поэзии и древних верований сближения.

Одинаковое впечатление, производимое на слух раскатами грома, стуком кузнечных молотов, мельничной толчеи и молотильных цепов, и мысль о наносимых ударах, соединяемая со всеми этими различными представлениями, сблизили их между собою и породили целый ряд баснословных сказаний.

От корня санскрита: mal — раздроблять, толочь, рушить образовались слова: молот, млат, пол. miot, лат. malleus, сканд. mjllnir= молния,области, молонья, молоть, молотить, др.-слав. млети— мелю, млатити, молотило— цеп, мельница =млин; сравни санскрит: malana— молонье, толченье, перс, malfdan, греч. μυλλω, μύλη, μυλών, лат. molo, mola, molma, гот. malan (malyjan), англос. mylen (miln, myll), melen, сканд. mala, mylna, mel (miol), др.-вер.-нем. malan, muli, melo, литов. maiti (malu), malunas, miltai (plur) — слова, означающие: молоть, жернов, мельница и мука.

Грозовые тучи уподоблялись не только работающей кузнице, но и молотильному току, и ступе, в которой толкут хлебные зерна для превращения их в муку. Немецкая сказка “Der dreschflegel vom himmel” рассказывает об ангелах, которые на небе молотят овес цепами; русские поселяне видят небесный молотильный цеп в созвездии Плеяд или Ориона, как свидетельствует придаваемое им областное название Кичига, означающее: цеп и валёк. И у немцев и у славян существует легенда о чудесной молотьбе огнём: странствующие по земле Спаситель и апостолы заходят ночевать к одному крестьянину и на другое утро помогают ему в работе; они укладывают ток не обмолоченными снопами и зажигают их; солома сгорает, а зерно остаётся нетронутым и блестит в золотых кучах. Основной смысл предания тот: пламя грозы, возжженное божеством, пожирает снопы-тучи, и на просветленном небе начинают блистать ясные лучи солнца, о мифической связи которых с золотистыми колосьями зрелых нив сказано было выше.

В Архангельской губ. совершается следующий обряд гадания о будущем урожае: на новый год собираются крестьяне на гумно, принося с собою нож и парус; все садятся посредине гумна, ограждают себя круговою линией, начертанною ножом, и накрываются парусом; нож тут же втыкается в землю. Если послышится им шум бросаемых снопов и стук молотящих цепов, то наступающий год будет изобильный, и, наоборот, тишина предвещает неурожай. Молотят в это время нечистые духи, и если бы кто из гадающих недосидел в круговой черте до окончания демонской работы — такого смельчака они непременно заколют ножом. Парус есть эмблема облачного покрова (см. ниже), нож— молния. Замкнутые очарованным кругом и покрытые парусом, гадальщики недоступны и незримы нечистой силе и безопасно присутствуют при её работе; но тот, кто обнаружит себя, подвергается разящему удару молнии.

В глубочайшей древности зёрна не мололи, а толкли, для чего служили простой выдолбленный камень — толчея (ступа) и толкач или пест(санскрит: peshana — ручная мельница от pish — тереть, дробить, pishta — мука, лат. piso — иготь — русское название полусферической ступки из кости, рога или фаянса (фарфора), в то время как глубокая цилиндрическая ступка из дерева или металла называется ступой, pinso — толочь в ступе и месить квашню, pistor— мельник, хлебник, pistrina— толчея, мельница, pistulum— толкач =литов. pesta); ступу заменил потом ручной жернов (гот. quairnus, англос. cweom, cwern,сканд. quorn, quern, др.-вер.-нем. quirn, литов. gima, во множ. числе girnоs — мельница; корень gr, gar — тереть, толочь, и в свою очередь должен был уступить ветряной и водяной мельнице.

Жернова и мельница обозначаются в народных загадках теми же самыми метафорами, какими живописуются и грозовые тучи; стук мельничных колес и жерновов уподобляется лаю собак, реву медведя, топоту и ржанью коней, мычанью быка: “залаяла собачка на Мурманском, заревел медведь на Романовском, затопали кони на Кириловом поле”(Сахаров., I, 101); “бык (или корова) ревёт, кверху хвост дерёт”; бык бурчит, старик стучит; “бык побежит — пена повалит”; “в темной избе медведь ревёт”; “стоит на берегу кобыла, глядит на реку, ржёт и жеребенка к себе зовёт”. Крылья ветряной мельницы заставили уподобить её птице, в образе которой олицетворялись и быстролетные облака: “птица-Юстрица на девяти ногах стоит, на ветер глядит, крыльями машет, а улететь не может” (Этн. Сб., VI, 41, 44, 55—56). Сходные метафоры употребляются и для обозначения молотьбы: “на Гурьевском поле затопали кони”; “летят гуськи — дубовы носки” или: “летели птицы, несли в зубах по спице” — цепы.

Сближая различные шумы, народ выражается о “громе”: “стукотыть, гуркотыть, як сто коней бижить”, а об мельнице: “стукотыть, гуркотыть (или: громотыть), сто коней бижить; треба встати, погадати, що им]ис-ты дати». Представление грозовой тучи — мельничным снарядом ярко засвидетельствовано шведским названием облака — moln, на островах шведских muli, mulle, molne, датс. mulm= буквально: “мелющее”. Очевидно, что под влиянием этого поэтического воззрения дождь, град и снег, рассыпаемые тучами, должны были казаться теми небесными дарами, какие мелет облачный жёрнов. И действительно, в снеге, который уже своей белизною и рыхлостью напоминает смолотый хлеб, видели падающую с неба муку, и на скандинавском наречии снег назывался mjoll — мука. До сих пор, говоря о падающем снеге, в некоторых странах Германии выражаются: “da schlagen sich backer und muller». Выражение: “den winden brot geben”, относимое к бурной метели, означает: кормить жадные, голодные Ветры и чрез то умерять их злобу. Чтобы ослабить разрушительное действие приближающегося вихря, существует у немцев обычай вытряхивать на ветер мешок с мукою (мешок = старинная метафора облака). Млечный Путь, в котором древние племена угадывали следы пролитого молока (= дождя), в некоторых областях Германии называется Mehlweg, Miihieiweg.  

У нас в областных российских говорах: бус— мелкий дождь и мучная пыль, бусить — идти дождю со снегом, моросить и пылить мукою; мелкий град называется крупою, а мельница для обработки гречихи, проса и ячменя — крупорушкою. У белорусов сохранилось знаменательное поверье, что горные духи (гора=туча), подчиненные Перуну и вызывающие своим полётом ветры и бурю, возят на себе громовой жернов, на котором восседает сам Перун с огненным луком в руках.

Баба-яга и ведьмы летают на свои сборища по воздуху в железной ступе, погоняя пестом (толкачом, клюкою) и заметая след помелом. Белорусы говорят, что Яга погоняет огненною метлою воздушные силы, которые приводят в движение её ступу; когда она едет — земля стонет, ветры свищут, звери воют, нечистые духи ревут; самой ступе они дают название огненной. Баба-яга и ведьмы, как облачные жены (см. гл. XXVI), свободно распоряжаются естественными силами природы; их быстрые полёты, обладание волшебными конями и заметание следа помелом указывают на вихри и метели; ступа и пест тождественны с тем мифическим жерновом, на котором разъезжал бог-громовник, и с его палицей. Ступа— это грозовое облако, а пест или толкач, ударом которого Баба-Яга точно так же побивает недругов, как Перун своею дубинкою, — известная нам метафора молнии.

Тот же миф развит и в германском предании о чудесной мельнице короля Фроди. Фроди был безмерно богат, так как он, облачась однажды в кожу быка, убил дракона, который сторожил в пещерах блестящее золото: подробность, указывающая в его личности бога-громовника, поражающего тучу. Он владел исполинскою мельницею (riesenmuhle), которая имела чудное свойство молоть всё, что только душе желалось; к ней были приставлены две вещие великанки (Fenja и Menja), осужденные на беспрерывную работу. Мельница называлась Grotti; это был ручной жернов, состоявший из двух мельничных камней, которые вращались на вставленной в средину их оси и мололи своему хозяину золото, счастие и покой. Морской царь (Mysingr) унёс ночью эту мельницу на свой корабль и заставил её молоть соль; но она работала так усердно, что корабль разломился от тяжести и чудесный жёрнов погрузился на дно моря: с той поры море сделалось соленым. Норвежская сказка (II, 20) рассказывает о подобной же мельнице, потонувшей в морских водах; доныне стоит она на дне моря и продолжает молоть соль. Громовый жернов, дробя дождевые облака, гибнет наконец в их шумных потоках или тонет в дождевом море; забывая настоящий смысл предания, фантазия воспользовалась им для объяснения солёного вкуса морской воды.

Немецкие сказки и песни сохраняют воспоминание о мельнице, которая мелет серебро, золото и любовь; наши сказки так же знают чудесные жерновки, которые добываются с неба и мелют своему хозяину муку или кормят его готовыми яствами: что ни поверни ручкою, то и блин с пирогом! В Моравии рассказывают о чёрном мельнике, который молол светлые дукаты. Проливая дожди, бог-громовник даёт земле силу плодородия и выводит из-за туч золотые лучи солнца; поэтому с его жерновом фантазия соединяет сверхъестественные свойства молоть благородные металлы и наделять человека насущною пищею. Вместе с ясными днями лета и общим изобилием водворяется на земле счастье, мир и любовь: эти благодатные дары рассыпаются на смертных тем же славным жерновом.

Уже Я. Гримм сближал мельницу Grotti с финским Сампо, и делал это не напрасно. Бог-кузнец сковал мельницу из лебяжьего пера, травы, называемой по-фински villan kyiki (по мнению Гримма, это ackerwolle — крестовник), ячменного зерна и куска веретена; другие песни прибавляют ещё кость ягнёнка и молоко яловой коровы. Пух и перья лебеди — метафора снега, молоко — дождя, ячмень— символ опьяняющего напитка, издревле приготовляемого из этого зерна («живая вода); трава, вероятно, = donnemithc (разрыв-трава), а участие веретена объясняется из представления облаков прядением нитей и тканями.

Сампо было сковано Ильмариненом; работая над ним, кузнец Ильмаринен созвал со всех четырёх сторон ветры и заставил раздувать огонь в горниле. В тот же самый день, когда оно было сделано, Сампо намололо три короба хлеба: один короб на расход, другой на запас, третий на продажу. Лоухи, владычица мрачной Похъиолы, прячет это дивное изобретение в недра каменной горы, под замок с девятью задвижками, и укрепляет его корни на девятисаженной глубине: один в земле, другой в воде, третий в “горе родины”.

Сампо — для всех желанное сокровище; оно приносит с собой вёдро, урожай и счастие. Вейнемейнен, узнав, что в Похъиоле живётся привольно, что там пашут, сеют и собирают изобильные урожаи и что источником такого довольства— Сампо, уговаривает брата Ильмаринена во что бы ни стало овладеть сокровищем. Они успешно отворяют крепкие запоры, отрывают корни и уносят Сампо на свою ладью и затем пускаются в обратный путь. Но Вейнемейнен слишком рано затягивает победную песню; Лоухи узнает о похищении, бросается в погоню и умоляет Укко поднять бурю — и тот исполняет её желание. Сама чародейка превращается в громадного орла, одним крылом облака зацепляет, другим бороздит воды и в борьбе с похитителями роняет Сампо в море, где оно разбивается вдребезги. Одна часть обломков потонула в глубине и наполнила море драгоценностями, а другая выброшена бурею на берег Калевалы; Вейнемейнен собрал уцелевшие куски и засеял ими землю: от того урожаи и богатство в этой стране, а в Похъиоле нищета и голод.